?

Log in

No account? Create an account

"Генрих — явление из ряда вон выходящее. Ему тридцать семь лет. Он одет в синий бухарский халат, подпоясанный белой тряпкой шарфа, в белые брюки и ковбойские сапоги. На голове у Генриха шляпа с риноцеросом. Без шляпы я его никогда не видел. Шляп, как и халатов, у Генриха множество. (Помимо халатов гардероб Генриха содержит подержанные одежды самого странного стиля. Среди прочих, у него есть, например, кожаная накидка с меховым воротником, делающая Генриха похожим на командира бельгийского артиллерийского дивизиона эпохи первой мировой войны. Летом Генрих разгуливает по Парижу в бейсбольных полосатых брюках до колен)".

Таким описывает одного из своих героев, парижского художника русского происхождения, в романе "Укрощение тигра в Париже" Эдуард Лимонов. Таким видели его прототипа, художника Вильяма Бруя, все, кто встречал его на улицах Парижа, в галереях и на великосветских приемах Нью-Йорка или на ферме в Нормандии. Сегодня Брую далеко не тридцать семь (сегодня ему 64), но выглядит он так же, если даже не более колоритно. На свой первый крупный вернисаж в покинутом сорок лет назад отечестве, в Русском музее летом 2009-го, он явился в яростно фиолетовых шляпе и пиджаке, убедительно бирюзовом шарфе и надменных черно-белых полосатых ботинках. И все это великолепие венчали выдающиеся, лихими бубликами закрученные седые усы и мощные, почти пушкинские, бакенбарды. Окажись этот художник надменным и важным — был бы довольно нелепой пародией на Дали. Но шелково-цветасто-усатый образ Вильяма Бруя есть плоть от плоти советского детства, где инаковость не столько поза, артистический жест, сколько протест.

Сам Бруй утверждает, что его мать была портнихой, и еще в детстве он был окружен красивыми женщинами и столь же прекрасными тканями для вечерних платьев, из обрезков которых шились рубашки и жилеты для него. Так оно было или нет, но странный ребенок вырос в одного из самых знаменитых ленинградских пижонов. Перед его бесшабашным обаянием не могли устоять ни подружки-ровесницы, ни гранд-дамы ленинградского авангарда. Его принимали у себя и стали его наставницами и патронессами ученица Шагала, Матюшина и Малевича Евгения Магарил, прошедшая харьковскую авангардистсую школу Вера Матюх, успевшая поучиться у Леже Герта Неменова, легендарный в искусствоведческих кругах острослов и знаток самого запрещенного из запрещаемого — французского модернизма — Антонина Изергина. Его, самоучку, взяли то ли мальчиком для растирания красок, то ли подмастерьем под крышу официальной, но достаточного вольной (благодаря малоинтересной для большой политики природе этого вида искусства) институции — Экспериментальной графической мастерской ЛОСХа. Там Вильям Бруй стал профессиональным печатником, освоил сложнейшие графические техники, под этой вывеской начал изредка публиковаться и выставляться.

В 24 года он уехал в Израиль. Уехал к деду — истовому хасиду, у которого, в строго религиозном поселении, он прожил недолго, сбежал в Париж, а потом и в Нью-Йорк. Однако иудаизм и вообще израильский опыт (в первую очередь, Иерусалим) останутся важным мотивом в его творчестве. Довольно быстро Вильям Бруй нашел себя в строгой абстракции, строгой настолько, что минималистская геометрия форм стала напоминать томительное бубнение чтеца священных книг — где ритм и монотонность укрывают смысл текста от непосвященных густой вуалью. Его ранняя графика или написанные уже в эмиграции огромные полотна куда менее зрелищны, чем он сам. Но вместе они олицетворяют формулу успеха, а личное обаяние Бруя и страсть, с которой он создает и объясняет свое искусство, мало кого оставляют равнодушным.

Не это ли пленило человека, который мог возвести и возводил на пьедестал многих центральных персонажей культуры ХХ века,— легендарного арт-директора американского Vogue Алекса Либермана? Под опекой Либермана Бруй сделал чрезвычайно удачную для русского эмигранта карьеру. Конечно, до славы другого протеже семьи Либерман—Яковлева, чью нобелевку завистливый Эдичка долгие годы приписывал почти исключительно влиянию покровителей, Брую далеко. Но, с другой стороны, никто из уехавших примерно в то же время из СССР художников так быстро и так легко на нью-йоркский небосклон не взлетел. Ни гротескно-мачистский Шемякин, ни утяжеленные политическими реминисценциями концептуалисты и соц-артисты не показались "своими" светскому Манхэттену. Легкий нрав, живописная жизнь и психоделические абстракции Вильяма Бруя уже сделали его героем современного искусства. Пусть весь героизм этого колоритнейшего парижско-нью-йоркского "мишугена" (веселого сумасшедшего) состоит в том, что он украсил собой артистическую жизнь приютивших его городов.

Profile

childgarold
childgarold

Latest Month

August 2012
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by
HP.com/gwen